Меню Рубрики

Старый канцелярский служака хорошо знал как пишутся эти отчеты

ПОДГОТОВКА К ШКОЛЬНОМУ ЭТАПУ ВСЕРОССИЙСКОЙ ОЛИМПИАДЫ ШКОЛЬНИКОВ ПО РУССКОМУ ЯЗЫКУ ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ВАРИАНТ 10 класс Итого

1 ПОДГОТОВКА К ШКОЛЬНОМУ ЭТАПУ ВСЕРОССИЙСКОЙ ОЛИМПИАДЫ ШКОЛЬНИКОВ ПО РУССКОМУ ЯЗЫКУ ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ВАРИАНТ 10 класс Итого Максимальные баллы Задание 1 В «Русском орфографическом словаре» под редакцией В.В. Лопатина даны следующие записи: 1) муравьи’шка, -и. м.; 2) ка’рла, -ы, м. и ка’рло, -а, м.; 3) ветри’ще, -а, м.; 4) боя’ка, -и, м. и ж.; 5) зазна’йка, -и. м. и ж.; 6) канапе’, нескл., с.; 7) СКВ. нескл., ж. Укажите, в каких случаях в статьях орфографического словаря указывается род имён существительных. Род имен существительных указывается только в тех случаях, когда окончания именительного и родительного падежей недостаточны для определения принадлежности слова к тому или иному роду (=3 балла), а также при словах, которые могут быть и мужского, и женского рода (общего рода) (=1 балл) и при несклоняемых словах (=1 балл). Итого 5 баллов Задание 2 Укажите термин по его определению. 1) название земельного участка, пашни, поля. 2) собственное имя любого водного объекта. 3) собственное имя любого лесного участка, леса, бора, рощи. 4) собственное имя любого острова. 5) собственное имя места погребения. 6) собственное имя любого поселения. 1 балл за правильный ответ. 1) Агрооним (возможно: агроним) название земельного участка, пашни, поля. 2) Гидроним собственное имя любого водного объекта. 3) Дримоним собственное имя любого лесного участка, леса, бора, рощи. 4) Инсулоним собственное имя любого острова. 5) Некроним собственное имя места погребения. 6) Ойконим собственное имя любого поселения. Итого 6 баллов

2 Задание 3 Сгруппируйте союзы по словообразовательному принципу: зато, так как, когда, тоже, также, как, несмотря на то что, хотя. Ответ представьте в виде таблицы. Озаглавьте таблицу и ее столбцы. Например: Словообразование союзов; Принципы словообразования союзов. Отместоименные союзы Отнаречные союзы Отглагольные союзы Зато, тоже Так как, когда, как, также Несмотря на то что, хотя За каждый правильный ответ по 0,5 балла (итого: 4 балла). За таблицу 1 балл. Всего: 5 баллов. Задание 4. Известно, что значение многозначного производного слова влияет на определение пути его словообразования. Прочитайте словарную статью из толкового словаря. ЗАГОВАРИВАТЬСЯ, -аюсь, -аешься; несов. 1. Увлечься разговором, проговорить долго. 2. Разг. Говорить бессвязно, невпопад, путаться, сбиваться с речи. Составьте словообразовательную цепочку для «заговориться» в первом значении и для «заговориться» во втором значении. Ответ 1. Говорить за-говорить-ся заговар-ива-ться (увлекаться разговором). 2. Говорить за-говаривать-ся (говорить бессвязно и сбивчиво). оценивания За каждую правильно построенную цепочку 2 балла. Итого 4 балла. Задание Составьте два предложения, в одном из которых слово ОДНАКО будет вводным, а в другом союзом. 2. Аргументируйте ваше мнение о синтаксическом статусе слова ОДНАКО в каждом случае. Ответ Учащийся, приведя примеры, должен будет указать на то, что союз ОДНАКО занимает в предложении строго определённое место (то же, что и союз НО), то есть в роли вводного слова ОДНАКО не может стоять на границе соединяемых элементов. оценивания Правильно составленные предложения 2 балла (по 1 за каждое предложение). Аргументация 4 балла (по 2 балла за аргумент по каждому предложению). Итого 6 баллов.

3 Задание 6. В стихотворении М.И. Цветаевой «На вокзале» (1911) есть следующие строки. Решено за поездом погнаться, Все цветы ЛЮБИМОЙ кинуть вслед. В чём состоит синтаксическая неоднозначность выделенной словоформы? Ответ и критерии оценивания Синтаксически неоднозначная словоформа ЛЮБИМОЙ может управляться как глаголом кинуть и, играя роль косвенного дополнения, стоять в дательном падеже (кинуть кому? любимой), так и существительным цветы (1 балл). Завися от слова цветы, эта словоформа стоит в родительном падеже, и в этом случае она играет роль несогласованного определения (цветы чьи? любимой) (3 балла). Неоднозначность толкования словоформы вызвана омонимией родительного и дательного падежа единственного числа женского рода у существительных подобного типа: это субстантивированное страдательное причастие в полной форме (4 балла). Итого 8 баллов. Задание 7. В предложениях на месте пропусков поставьте, где нужно, запятые. Объясните свой выбор. 1) Отец сказал нам, что под рыхлым снегом ещё тепло_ и _ если повезёт, то там можно найти поздние лесные ягоды. 2) Слышался ли в открытые окна перезвон монастырских колоколов _ или кашлял кто-нибудь в передней, всем невольно приходило на ум, что Максим Ильич серьёзно болен. 3) Старый канцелярский служака хорошо знал, как пишутся эти отчёты_ и кто их пишет_ и как именно в этих отчётах маскируется неприглядная правда. 4) Мне заехать за ответом на следующей неделе _ или вам удобнее прислать материалы по электронной почте? 5) Нас известили о том, что транспорт прибудет, но не сообщили_ когда. Ответ. 1) Отец сказал нам, что под рыхлым снегом ещё тепло и если повезёт, то там можно найти поздние лесные ягоды. В данном предложении запятая отменяется на месте каждого пропуска: в первом случае между двумя однородными придаточными, соединенными союзом И, во втором случае при стечении союзов (здесь указателем отмены является вторая часть союза «если то»). 2 балла в зависимости от полноты и правильности ответа. 2) Слышался ли в открытые окна перезвон монастырских колоколов, или кашлял кто-нибудь в передней, всем невольно приходило на ум, что Максим Ильич серьёзно болен.

4 В данном случае между двумя однородными придаточными запятую поставить нужно, поскольку союз ли или рассматривается как повторяющийся. 2 балла в зависимости от полноты и правильности ответа. 3) Старый канцелярский служака хорошо знал, как пишутся эти отчёты, и кто их пишет, и как именно в этих отчётах маскируется неприглядная правда. В данном случае запятая ставится в каждом указанном случае. Если однородные придаточные в СПП связаны посредством повторяющегося союза и, они разделяются запятой. 2 балла в зависимости от полноты и правильности ответа. 4) Мне заехать за ответом на следующей неделе или вам удобнее прислать материалы по электронной почте? В данном случае запятая между частями ССП, связанными союзом или, отменяяется (обе части выражены вопросительными предложениями). 2 балла в зависимости от полноты и правильности ответа. 5) Нас известили о том, что транспорт прибудет, но не сообщили когда. В случае если придаточная часть СПП представлена одним только союзным словом, запятая перед этим словом не ставится. 2 балла в зависимости от полноты и правильности ответа. Итого 10 баллов. Задание 8. В сочетании слов (в том числе «квазислов») посредством анаграммирования (перестановки букв местами) зашифрован лингвистический термин. Пример: Кекс Али (ответ: лексика) Разгадайте зашифрованный в анаграмме лингвистический термин: Фата фрика Ответ. Аффриката. Итого 3 балла. Задание 9. Прочитайте отрывок из произведения Г.Р. Державина: Алмазна сыплется гора С высот четыремя скалами, Жемчугу бездна и сребра Кипит внизу, бьет вверх буграми; От брызгов синий холм стоит, Далече рев в лесу гремит. (Г.Р. Державин) Укажите все явления в тексте, которые выходят за пределы современных морфологических норм, как они представлены в школьном курсе русского языка.

5 Объясните, в чём заключается несоответствие отмеченных вами языковых явлений данным морфологическим нормам; выскажите предположение о причинах употребления этих грамматических форм в тексте. Ответ. Явления, выходящие за пределы современной морфологической нормы «Алмазна» нарушена норма образования кратких прилагательных (относительные прилагательные не образуют краткой формы). «От брызгов» в слове ненормативное окончание. Современная норма. Причины употребления формы в тексте Краткое прилагательное в современном русском языке образуется только у качественных прилагательных. В поэтической речи такое явление мы нередко встречаем в XVIII и XIX веке. В прозаической речи начала XIX века эта форма воспринималась как устаревшая, но для поэтической речи была вполне допустимой, нормативной. Исследователи (В.В. Виноградов, Г.О. Винокур и др.) даже говорят об особой поэтически маркированной форме «усеченного прилагательного и причастия» в русском языке. В современном русском языке существительное «брызги» в форме род. п. мн. ч. требует нулевого окончания. Однако эта норма относительно недавняя. Еще в начале 20 века была жива норма «брызгов», в середине XX века форма «брызгов» отмечена как устаревшая в словаре Ушакова; в словаре Ожегова эта форма уже не отмечена. Во времена Державина «брызгов» было в рамках литературной нормы. 1 балл за указание на нарушение нормы образования кратких прилагательных (современная норма тоже должна быть указана). Еще 1 балл за верную гипотезу о появлении в тексте Еще 1 балл за упоминание «усеченных прилагательных». 1 балл за указание на нарушенную норму (современная норма тоже должна быть указана); еще 1 балл за верную гипотезу о появлении формы в тексте.

6 «четыремя» (скалами) По 1 баллу за каждое предположение о причи- употребления этой формы в тексте (соответствие данной формы морфологической норме того вре- Всероссийская олимпиада школьников по русскому языку В «четыремя» нарушена в первую очередь фонетическая норма. Однако это же явление можно истолковать и как морфологическую аномалию: слово имеет ненормативное окончание. Единую причину употребления такого окончания в тексте трудно указать однозначно. нах Во-первых, можно предположить, что окончание имело нормативный характер для времени написания стихотворения. Действительно, в 18 и 19 веках форма «четыремя» регулярно употреблялась в поэзии. Вероятно, авторы употребляли эту форму также как особый элемент поэтического языка. Разумеется, эта форма была удобной с точки зрения стихосложения (когда для соблюдения размера необходимо было слово из 4 слогов вместо трёхсложного слова). 1 балл за указание на ненормативное окончание. мени, использование данной формы как поэтизма, употребление её для того, чтобы сохранить стихотворный размер). Итого не более 3 баллов. О «жемчугу». Итого 12 баллов В «жемчугу» окончание морфологически нормативное, учитывая контекст «бездна (то есть много) жемчугу» (вариантное партитивное окончание типа «чаю» и «сахару» здесь уместно). 1 балл. Термин «партитивность» необязателен. Но если термин написан, то плюс 2 балла. Задание 10 Переведите текст с древнерусского языка на современный русский язык. И есть от святаго Георгиа до Иерусалима верстъ 20 великих, но все въ горахъ каменых. И тий путь тяжекъ и страшенъ зѣло. Пришедше близь ко граду тоже видѣти и Въскресение церковь, идѣже есть Гробъ Господень, и узрѣти потом весь град. Есть же церковь та Въскресение образомъ кругла: и в длѣ и въ преки имать же сажень 30. Суть же в ней полати пространьны, и тамо горѣ живет патриархъ. И есть же отъ дверей Гробных до стены великого олтаря саженъ 12. Ту есть внъ стѣны за олтаремъ Пупъ земли, и горѣ написан Христос мусию, и глаголеть грамота: «Се пядию моею измѣрих небо и землю». («Житие и хождение игумена Даниила») Комментарий: въ преки в ширину, мусию мозаикой.

7 Ответ От святого Георгия до Иерусалима двадцать больших верст, но все в горах каменных. Путь тут и тяжёл, и очень страшен. Подходя уже к городу, видишь церковь Воскресения, где находится Гроб Господень, и потом видишь весь город. Церковь же Воскресения по форме круглая, а в длину и в ширину имеет тридцать саженей. В ней устроены просторные помещения, и там наверху живет патриарх. Расстояние же от дверей Гроба до стены великого алтаря двенадцать саженей. Здесь же, за стеной, вне алтаря, находится Пуп земли; и сверху мозаикой изображен Христос, и надпись гласит: «Пядью моей я измерил небо и землю». оценивания Максимально 10 баллов, за каждую существенную ошибку, искажающую смысл текста, вычитается 1 балл. За задание не может быть поставлено меньше 0 баллов. Итого 10 баллов.

Источник статьи: http://docplayer.ru/26384729-Podgotovka-k-shkolnomu-etapu-vserossiyskoy-olimpiady-shkolnikov-po-russkomu-yazyku-trenirovochnyy-variant-10-klass-itogo.html

Старый канцелярский служака хорошо знал как пишутся эти отчеты

Куда скрылось живое, образное русское слове?

. это все продолжает быть удивительным, именно потому, что живые люди, в цвете здоровья и силы решаются говорить языком тощим, чахлым, болезненным.

Два года назад в Учпедгизе вышло учебное пособие для школы, где мальчиков и девочек учат писать вот таким языком:

«выдана данная справка» и даже:

«Дана в том, что. для данной бригады» [1].

Я вполне согласен с составителем книжки: слова и выражения, рекомендуемые им детворе, надобно усвоить с малых лет, ибо потом будет поздно. Я, например, очень жалею, что в детстве меня не учили изъясняться на таком языке: составить самую простую деловую бумагу для меня воистину каторжный труд. Мне легче исписать всю страницу стихами, чем “учитывать вышеизложенное” и “получать нижеследующее”.

Правда, я лучше отрублю себе правую руку, чем напишу нелепое древнечиновничье “дана в том” или “дана. что для данной”, но что же делать, если подобные формы коробят только меня, литератора, а работники учреждений и ведомств вполне удовлетворяются ими?

“Почему-то, – пишет в редакцию газеты один из читателей, – полагают обязательным оформлять различные акты именно так, как оформлял их петровский дьяк, например: “Акт восемнадцатого дня, апреля месяца 1961 года”, и уже дальше обязательно традиционные: мы, нижеподписавшиеся и т. д. Почему не написать просто: “Акт 18 апреля 1961 года”. И без нижеподписавшихся ? Ведь внизу акта подписи, и ясно, что комиссия является нижеподписавшейся.

Можно привести много примеров, когда в служебной переписке фигурируют такие шедевры, как: “на основании сего”, “означенный”, “а посему”, и другие такие же перлы, “которым от души позавидовал бы любой гоголевский герой” (из письма В.С. Кондратенко, работника Липецкого совнархоза).

Но при официальных отношениях людей нельзя же обойтись без официальных выражений и слов. По крайней мере один из современных филологов убеждает читателей, что директор учреждения поступил бы бестактно, если бы вывесил официальный приказ, написанный в стиле непринужденной беседы:

“Наши женщины хорошо поработали, да и в общественной жизни себя неплохо показали. Надо их порадовать: скоро ведь 8 Марта наступит! Мы тут посоветовались и решили дать грамоты. ”

Филолог убежден, что в данном случае этот стиль нe имел бы никакого успеха: его сочли бы чудаковатым и диким. По мнению филолога, тот же приказ следовало бы составить в таких выражениях:

“В ознаменование Международного женского дня за выдающиеся достижения в труде и плодотворную общественную деятельность вручить грамоты товарищам. ” [2].

Возможно, что филолог и прав: должен же существовать официальный язык в государственных документах, в дипломатических нотах, в реляциях военного ведомства.

Но представьте себе, что в этом же стиле заговорит с вами ваша жена, беседуя за обедом о домашних делах.

“Я ускоренными темпами, – скажет она, – обеспечила восстановление надлежащего порядка на жилой площади, а также в предназначенном для приготовления пищи подсобном помещении общего пользования (то есть на кухне. – К.Ч. ). В последующий период времени мною было организовано посещение торговой точки с целью приобретения необходимых продовольственных товаров”.

После чего вы, конечно, отправитесь в загс, и там из глубочайшего сочувствия к вашему горю немедленно расторгнут ваш брак.

Ибо одно дело – официальная речь [3], а другое – супружеский разговор с глазу на глаз. “Чувство соразмерности и сообразности” играет и здесь решающую роль: им определяется стиль нашей речи [4].

Помню, как смеялся А.М. Горький, когда бывший сенатор, почтенный старик, уверявший его, что умеет переводить с “десяти языков”, принес в издательство “Всемирная литература” такой перевод романтической сказки:

“За неимением красной розы, жизнь моя будет разбита”.

Горький указал ему, что канцелярский оборот “за неимением” неуместен в романтической сказке. Старик согласился и написал по-другому:

“Ввиду отсутствия красной розы жизнь моя будет разбита”,

чем доказал полную свою непригодность для перевода романтических сказок. Этим стилем перевел он весь текст:

“Мне нужна красная роза, и я добуду себе таковую”.

“А что касается моего сердца, то оно отдано принцу” [5].

“За неимением”, “ввиду отсутствия”, “что касается” – все это было необходимо в тех казенных бумагах, которые всю жизнь подписывал почтенный сенатор, но в сказке Оскара Уайльда это кажется бездарною чушью.

Поэтому книжка “Деловые бумаги” была бы еще лучше, еще благодетельнее, если бы ее составитель обратился к детям с таким увещанием:

– Запомните раз навсегда, что рекомендуемые здесь формы речи надлежит употреблять исключительно в официальных бумагах. А во всех других случаях-в письмах к родным и друзьям, в разговорах с товарищами, в устных ответах у классной доски – говорить этим языком воспрещается. Не для того наш народ вместе с гениями руского слова – от Пушкина до Чехова и Горького – создал для нас и для наших потомков богатый, свободный и сильный язык, поражающий своими изощренными, гибкими, бесконечно разнообразными формами, не для того нам оставлено в дар это величайшее сокровище нашей национальной культуры, чтобы мы, с презрением забросив его, свели свою речь к нескольким десяткам штампованных фраз.

Сказать это нужно с категорической строгостью, ибо в том и заключается главная наша беда, что среди нас появилось немало людей, буквально влюбленных в канцелярский шаблон, щеголяющих – даже в самом простом разговоре! – бюрократическими формами речи.

Я слышал своими ушами, как некий посетитель ресторана, желая заказать себе свиную котлету, сказал официанту без тени улыбки:

– А теперь заострим вопрос на мясе.

И как один дачник во время прогулки в лесу заботливо спросил у жены:

Обратившись ко мне, он тут же сообщил не без гордости:

– Мы с женою никогда не конфликтуем!

Причем я почувствовал, что он гордится не только отличной женой, но и тем, что ему доступны такие слова, как конфликтовать, лимитировать.

Мы познакомились. Оказалось, что он ветеринар, зоотехник и что под Харьковом у него есть не то огород, не то сад, в котором он очень любит возиться, но служба отвлекает его.

– Фактор времени. Ничего не поделаешь! – снова щегольнул он культурностью своего языка.

С таким щегольством я встречаюсь буквально на каждом шагу.

В поезде молодая женщина, разговорившись со мною, расхваливала свой дом в подмосковном колхозе:

– Чуть выйдешь за калитку, сейчас же зеленый массив!

– В нашем зеленом массиве так много грибов и ягод.

И видно было, что она очень гордится собою за то, что у нее такая “культурная” речь.

Та же гордость послышалась мне в голосе одного незнакомца, который подошел к моему другу, ловившему рыбу в соседнем пруду, и, явно щеголяя высокой “культурностью речи”, спросил:

– Какие мероприятия предпринимаете вы для активизации клева?

– Стерегу индивидуальных свиней! – сказал мне лет десять назад один бородатый пастух.

Как бы ни были различны эти люди, их объединяет одно: все они считают правилом хорошего тона возможно чаще вводить в свою речь (даже во время разговора друг с другом) слова и обороты канцелярских бумаг, циркуляров, реляций, протоколов, докладов, донесений и рапортов.

Дело дошло до того, что многие из них при всем желании не могут выражаться иначе: так глубоко погрязли они в своем департаментском стиле.

Молодой человек, проходя мимо сада, увидел у калитки пятилетнюю девочку, которая стояла и плакала. Он ласково наклонился над ней. и, к моему изумлению, сказал:

– Ты по какому вопросу плачешь?

Чувства у него были самые нежные, но для выражения нежности не нашлось человеческих слов.

В “Стране Муравии” даже старозаветный мужик Моргунок, превосходно владеющий народною речью, и тот нет-нет да и ввернет в разговор чиновничий оборот, канцелярское слово:

А что касается меня,
Возьмите то в расчет, –
Поскольку я лишен коня,
Ни взад мне, ни вперед.

Иные случаи такого сочетания двух стилей не могут не вызвать улыбки. Эта улыбка, и притом очень добрая, чувствуется, например, в стихах Исаковского, когда он приводит хотя бы такое письмо одной юной колхозницы к человеку, в которого она влюблена:

Пишу тебе
Официально
И жду дальнейших директив.

Признаться, и я улыбнулся недавно, когда знакомая уборщица, кормившая голубей на балконе, вдруг заявила в сердцах:

– Энти голуби – чистые свиньи, надо их отседа аннулировать!

Фраза чрезвычайно типичная. Аннулировать мирно уживается в ней с отседа и энти.

Но хотя в иных случаях сосуществование стилей и может показаться забавным, примириться с ним никак не возможно, ибо в стихию нормаль-1ной человеческой речи и здесь врывается все та же канцелярия.

Официозная манера выражаться отозвалась даже на стиле объявлений и вывесок. Уже не раз отмечалось в печати, что “Починка белья” на нынешних вывесках называется “Ремонтом белья”, а швейные мастерские – “Мастерскими индпошива” (“индивидуальный пошив”).

“ Индпошив из материала заказчика” – долго значилось на вывеске одного ателье.

Эта языковая тенденция стала для меня особенно явной на одном из кавказских курортов. Там существовала лет десять лавчонка, над которой красовалась простая и ясная вывеска: “Палки”.

Недавно я приехал в тот город и вижу: лавчонка украшена новою вывескою, где те же палки именуются так: “Палочные изделия”. Я спросил у старика продавца, почему он произвел эту замену. Он взглянул на меня, как на несомненного олуха, не понимающего простейших вещей, и не удостоил ответом. Но в лавке находился покупатель, который пояснил снисходительно, что палочные изделия гораздо “красивше”, чем палки.

Едва только я вышел из этой лавчонки, я увидел вывеску над бывшей кондитерской: “Хлебобулочные изделия”. А за углом в переулке меня поджидали: “Чулочно-носочные изделия”. Соберите эти отдельные случаи, и вы увидите, что все они в своей совокупности определяют собою очень резко выраженный процесс вытеснения простых оборотов и слов канцелярскими.

Особенно огорчительно то, что такая “канцеляризация” речи почему-то пришлась по душе обширному слою людей. Эти люди простодушно уверены, что палки – низкий слог, а палочные изделия – высокий. Им кажутся весьма привлекательными такие, например, анекдотически корявые формы, как:

“Обрыбление пруда карасями”, “Крысонепроницаемость зданий”, “Обсеменение девушками дикого поля”, “Удобрение в лице навоза” и т. д., и т. д., и т. д.

Многие из них упиваются этим жаргоном как великим достижением культуры.

Та женщина, которая в разговоре со мною называла зеленым массивом милые ее сердцу леса, несомненно, считала, что этак “гораздо культурнее”. Ей – я уверен – чудилось, что, употребив это ведомственное слово, она выкажет себя перед своим собеседником в наиболее благоприятном и выгодном свете. Дома, в семейном кругу, она, несомненно, говорит по-человечески: роща, перелесок, осинник, дубняк, березняк, но чудесные эти слова кажутся ей слишком деревенскими, слишком простецкими, и вот в разговоре с “культурным” городским человеком она изгоняет их из своего лексикона, предпочитая им “зеленый массив”.

Это очень верно подметил П. Нилин. По его словам, “человек, желающий высказаться “покультурнee”, не решается порой назвать шапку шапкой, а пиджак пиджаком. И произносит вместо этого строгие слова: головной убор или верхняя одежда” [6].

“Головной убор”, “зеленый массив”, “в курсе деталей”, “палочные изделия”, “конфликтовать”, “лимитировать”, “гужевой транспорт” для этих людей парадные и щегольские слова, а шапка, лес, телега – затрапезные, будничные. Этого мало. Сплошь и рядом встречаются люди, считающие канцелярскую лексику коренной принадлежностью подлинно литературного, подлинно научного стиля.

Ученый, пишущий ясным, простым языком, кажется им плоховатым ученым. И писатель, гнушающийся официозными трафаретами речи, представляется им плоховатым писателем.

“Прошли сильные дожди”, – написал молодой литератор В. Зарецкий, готовя радиопередачу в одном из крупных колхозов под Курском. Заведующий клубом поморщился: – Так не годится. Надо бы литературнее. Напишите-ка лучше вот этак: “Выпали обильные осадки ” [7].

Литературность виделась этому человеку не в языке Льва Толстого и Чехова, а в штампованном жаргоне казенных бумаг. Здесь же, по убеждению подобных людей, главный, неотъемлемый признак учености.

Некий агроном, автор ученой статьи, позволил себе ввести в ее текст такие простые слова, как мокрая земля и глубокий снег.

– Вы нe уважаете читателя! – накинулся на него возмущенный редактор. – В научной статье вы обязаны писать – глубокий снежный покров и избыточно увлажненная почва [8].

Статья или книга может быть в научном отношении ничтожна, но если общепринятые, простые слова заменены в ней вот этакими бюрократически закругленными формулами, ей охотно отдадут предпочтение перед теми статьями и книгами, где снег называется снегом, дождь – дождем, а мокрая почва – мокрой.

“Изобрети, к примеру, сегодня наши специалисты кирпич в том виде, в каком он известен сотни лет, они назвали бы его не кирпичом, а непременно чем-то вроде легкоплавкого, песчано-глинистого обжигоблока или как-то в этом роде”, – пишет в редакцию “Известий” читатель Вас. Малаков.

И “научность” и “литературность” мерещится многим именно в этом омертвелом жаргоне. Многие псевдоученые вменяют себе даже в заслугу такой тяжелый, претенциозно-напыщенный слог. Это явление не новое. Еще Достоевский писал:

“Кто-то уверял нас, что если теперь иному критику захочется пить, то он не скажет прямо и просто: “принеси воды”, а скажет, наверное, что-нибудь в таком роде:

– Привнеси то существенное начало овлажнения, которое послужит к размягчению более твердых элементов, осложнившихся в моем желудке” [9]

У многих и сейчас существуют как бы два языка: один для домашнего обихода и другой для щегольства “образованностью”. Константин Паустовский рассказывает о председателе сельсовета в среднерусском селе, талантливом и остроумном человеке, разговор которого в обыденной жизни был полон едкого и веселого юмора. Но стоило ему взойти на трибуну, как, подчиняясь все той же убогой эстетике, он тотчас начинал канителить:

“- Что мы имеем на сегодняшний день в смысле дальнейшего развития товарной линии производства молочной продукции и ликвидирования ее отставания по плану надоев молока?”

“Назвать этот язык русским, – говорит Паустовский, – мог бы только жесточайший наш враг” [10],

Это было бы справедливо даже в том случае, если бы во всей речи почтенного колхозного деятеля не было ни единого иноязычного слова.

К сожалению, дело обстоит еще хуже, чем полагает писатель: канцелярский жаргон просочился даже в интимную речь. На таком жаргоне – мы видели – пишутся даже любовные письма. И что печальнее в тысячу раз – он усиленно прививается детям чуть не с младенческих лет.

В газете “Известия” в прошлом году приводилось письмо, которое одна восьмилетняя школьница написала родному отцу:

“Дорогой папа! Поздравляю тебя с днем рождения, желаю новых достижений в труде, успехов в работе и личной жизни. Твоя дочь Оля”.

Отец был огорчен и раздосадован:

– Как будто телеграмму от месткома получил, честное слово.

И обрушил свой гнев на учительницу:

– У чите, у чите, а потом и вырастет этакий бюрократ: слова человеческого не вымолвит. [11]

Письмо действительно бюрократически черствое, глубоко равнодушное, без единой живой интонации.

Горе бедного отца мне понятно, я ему глубоко сочувствую, тем более что и я получаю такие же письма. Мне, как и всякому автору книг для детей, часто пишут школьники, главным образом маленькие, первого класса. Письма добросердечные, но, увы, разрывая конверты, я заранее могу предсказать, что почти в каждом письме непременно встретятся такие недетские фразы:

“Желаем вам новых достижений в труде”, “желаем вам творческих удач и успехов. ”.

“Новые достижения”, “творческие успехи” – горько видеть эти стертые трафаретные фразы, выведенные под руководством учителей и учительниц трогательно-неумелыми детскими пальцами. Горько сознавать, что в наших школах, если не во всех, то во многих, иные педагоги уже с первого класса начинают стремиться к тому, чтобы “канцеляризировать” речь детей.

И продолжают это недоброе дело до самой последней минуты их пребывания в школе.

Конечно, невозможно считать шаблоны человеческой речи всегда, во всех случаях жизни свидетельством ее пустоты. Без них не может обойтись, как мы знаем, даже наиболее сильный, наиболее творческий ум. Привычные комбинации примелькавшихся оборотов и слов, стертые от многолетнего вращения в мозгу, чрезвычайно нужны в бытовом обиходе для экономки наших умственных сил: не изобретать же каждую минуту новые небывалые формулы речевого общения с людьми! [12].

Такие трафареты, как “здравствуйте”, “прощайте”, “добро пожаловать”, “милости просим”, “спит как убитый” и пр., мы всегда говорим по инерции, не вдумываясь в их подлинный смысл, подобно тому как мы говорим “перочинный нож”, невзирая на то, что уже более ста лет никто никаких перьев им не чинит.

Но есть такие житейские случаи, когда словесные трафареты немыслимы.

Хоронили одного старика, и меня поразило, что каждый из надгробных ораторов начинал свою унылую речь одной и той же заученной формулой:

– Смерть вырвала из наших рядов.

И мне подумалось, что тот древний надгробный оратор, который впервые произнес эту живописную фразу над каким-нибудь древним покойником, был, несомненно, человек даровитый, наделенный воображением поэта. Он ясно представил себе хищницу-смерть, которая налетела на тесно сплоченных людей и вырвала из их рядов свою добычу.

Но тот двадцатый и сотый оратор, который произносит эту фразу как привычный, ходячий шаблон, не вкладывает в нее ни малейшей эмоции, потому что живое чувство всегда выражается живыми словами, хлынувшими прямо из сердца, а не попугайным повторением заученных формул.

“Нет, – подумал я, – они не любили покойного и нисколько не жалеют, что он умер”.

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,
И равнодушно ей внимал я.

Но вот попрощаться с умершим подвели его ближайшего друга. Он буквально ослеп от слез. Видно было, что горе у него непритворное. Встав у самого края раскрытой могилы, он молча смотрел в нее, потрясенный отчаянием, и, наконец, к великому моему изумлению, сказал:

– Смерть вырвала из наших рядов.

Вот до чего порабощает ослабевших людей мертвая сила шаблона. Даже самое искреннее, свежее, непритворное чувство выражают они стертыми, стандартными фразами.

К счастью, это случается редко, так как в огромном большинстве случаев каждый словесный шаблон – и здесь его главная суть – прикрывaeт собой равнодушие. Шаблонами люди чаще всего говорят по инерции, совершенно не переживая тех чувств, о которых они говорят. Поэтому в старое время было так много шаблонов именно в бюрократической речи, созданной специально затем, чтобы прикрывать наплевательство к судьбам людей и вещей.

Подлинная жизнь со всеми ее красками, тревогами, запахами, бурлившая вдали от канцелярий, в ней не отражалась никак. Уводя нашу мысль от реальностей жизни, затуманивая ее мутными фразами, этот жаргон был по самому своему существу – аморален . Жульнический, бесчестный жаргон. Потому что вся его лексика, весь его синтаксический строй представляли собою, так сказать, дымовую завесу, отлично приспособленную для сокрытия истины. Как и все, что связано с бюрократическим образом жизни, он был призван служить беззаконию. Вспомним хотя бы казенную бумагу, название которой воспроизводится Герценом:

“Дело о потере неизвестно куда дома волостного правления и об изгрызении плана оного мышами”.

Конечно, и сама по себе отвратительна формула этого чиновничьего жаргона: эта “потеря неизвестно куда”, это “изгрызение плана”, но в тысячу раз отвратительнее то, что крылось за этим жаргоном. Ведь дело шло о чудовищной краже: в городе среди бела дня на глазах у всех жителей был похищен огромный дом, и, чтобы упрятать следы преступления, чиновники уничтожили те чертежи, на которых был изображен этот дом, и свалили свою вину на ни в чем не повинных мышей.

Такие воровские дела сплошь и рядом скрывались в ту пору за дымовой завесой “канцелярского стиля”. Оттого-то в нашей стране “бюрократ” – одно из наиболее ругательных слов. “Я волком бы выгрыз бюрократизм”, – эта строка Маяковского прозвучала как девиз всей советской эпохи. К сожалению, “выгрызать бюрократизм” приходится нам кое-где и сейчас.

Всякий приспособленец, пользовавшийся революционной фразеологией с карьеристскими целями, ловко превращал ее в бездушную мозаику штампованных оборотов и слов. Какой удобной ширмой для злостных очковтирателей служила штампованная казенная речь с ее застывшими словесными формулами, очень наглядно показано в великолепном гротеске Ильфа и Петрова:

Вместо того чтобы сейчас же выполнить этот приказ, крепкий парень поднимает вокруг него бешеную суету. Он выбрасывает лозунг:

– Пора начать борьбу за подметание улиц.

Борьба ведется, но улицы не подметаются. Следующий лозунг уводит дело еще дальше:

– Включимся в кампанию по организации борьбы за подметание улиц.

Время идет, крепкий парень ие дремлет, и на “неподметенных улицах вывешиваются новые заповеди:

– Все на выполнение плана по организации кампании борьбы за подметание.

И, наконец, на последнем этапе первоначальная задача совершенно уже исчезает, и остается одно только запальчивое, визгливое лопотанье.

– Позор срывщикам кампании за борьбу по выполнению плана организации кампании борьбы” [13].

К тому же жаргону вполне применимы слова Маяковского:

Как нарочно создан он
Для чиновничьих делячеств.

Хотелось ли “крепкому парню”, чтобы улицы были очищены от грязи и мусора? Нисколько. Скорее напротив. Единственное, к чему он стремился, это чтобы его безделье показалось начальству работой, а его наплевательское равнодушие к делу-энтузиазмом горячего сердца.

И, конечно, он достиг своей цели. Ведь словесные штампы выработаны с древних времен хитроумным сословием чиновников для той специфической формы обмана, которая и называется втиранием очков. Потому-то мы с таким недоверием относимся к штампованным фразам: их так часто порождает стремление увильнуть от действительных фактов, дать искаженное представление о них.

Все дело в том, что бюрократическая мысль абстрактна.

“Бюрократа, – говорит Александр Морозов, – интересуют не отдельные живые люди, а некие подотчетные единицы, которые занимают “жилплощадь” в “жилмассивах”, завтракают в “диеткафе”, отдыхают в “лесопарках”, работают в “стройорганизациях”, на “медпунктах”, на “птицефермах”. И уже не человек, а безликий “койкодень” обретается в больнице, и не куры кудахчут на “птицефермах”, а некие “яйценосные” отвлеченности.

Бюрократизм словно ищет и с успехом находит достойное отражение в языке отчетов, приказов и резолюций. Там, где штамп, рутина, бездушное списывание залежавшихся мыслей, устаревших формул, – там непременно канцелярщина в языке, дремучий лес непроходимых фраз” [14]

“Мы должны, – писал Ленин, – выставлять свои. социал-демократические законопроекты, писанные не канцелярским, а революционным языком” [16].

С горькой иронией отзывался Владимир Ильич об этом зловредном стиле:

“. великолепный канцелярский стиль с периодами в 36 строк и с “речениями”, от которых больно становится за родную русскую речь” [19]

Советская сатира не раз ополчалась против новых канцелярских шаблонов, которые пускаются в ход специально затем, чтобы придать благовидный характер в высшей степени неблаговидным явлениям. Вспомним, например, Маяковского:

Учрежденья объяты ленью.
Заменили дело канителью длинною.
А этот
отвечает
любому заявлению:
– Ничего,
выравниваем
линию.
Надо геройство,
надо умение,
Чтоб выплыть
из канцелярии вязкой,
А этот
жмет плечьми в недоумении:
– Неувязка!

Штампованными фразами, как мы только что видели, могут стать самые пылкие, живые, эмоциональные сочетания слов, выражающие благородное чувство – стоит только этим оборотам войти в обиход равнодушных и черствых людей. Об этом очень верно говорит Лев Кассиль:

“Такие тирады, как «в обстановке неслыханного подъема», «с огромным энтузиазмом» и другие, часто механически и не к месту повторяемые. уже стираются в своем звучании, теряют свой глубокий первичный смысл, становятся недопустимо ходовыми: для них уже у стенографисток имеются заготовленные знаки – один на целую фразу. действие подобного рода гладеньких, обкатанных уже в десятках или сотнях стандартных докладов, вписанных во все лекторские шпаргалки фраз не менее зловредно, чем влияние слишком лихих оборотов речи, на которые так падки некоторые наши молодые люди” [21].

Этот департаментский, стандартный жаргон внедрялся н в наши бытовые разговоры, и в переписку друзей, и в школьные учебники, и в критические статьи, и даже, как это ни странно, в диссертации, особенно по гуманитарным наукам.

Стиль этот расцвел в литературе, начиная с середины 30-х годов. Похоже, что в настоящее время он мало-помалу увядает, но все же нам еще долго придется выкорчевывать его из наших газет и журналов, лекций, радиопередач и т. д.

Казалось бы, можно ли без радостного сердцебиения и душевного взлета говорить о таких великанах, прославивших нас перед всем человечеством, как Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов, Толстой, Достоевский, Чехов? Оказывается, можно, и даже очень легко.

Стоит только прибегнуть к тому языку, какой рекомендует учащимся составитель книжки “Деловые бумаги”: “учитывая вышеизложенное”, “имея в виду нижеследующее”.

Даже о трагедии в стихах еще недавно писали вот такими словами:

“Эта последняя в общем и целом не может не быть квалифицирована, как. ”

“Эта последняя заслуживает положительной оценки” (словно писал оценщик ломбарда).

“Внимание, которое проявил Раевский к судьбе Пушкина во время пребывания последнего (!) в Екатеринославле. ”

“Баллада Мицкевича близка к балладам Пушкина, и не случайно последний (!) восторженно оценил их. ”

“Обстановку, в которой протекало детство поэта, нельзя не признать весьма неблагоприятной”.

“В этом плане следует признать эволюцию профиля села Кузьминского (в поэме “Кому на Руси жить хорошо”)”.

Мысль незатейливая, общедоступная, ясная. Это-то и испугало аспирантку. И чтобы придать своей фразе научную видимость, она облекла ее в такие казенные формы:

“Полоса застоя и упадка отнюдь не шла по линии отсутствия талантливых исполнителей”.

Другая аспирантка приехала из дальнего края в Москву собирать материал о Борисе Житкове, о котором она предполагала писать диссертацию. Расспрашивала о нем и меня, его старинного друга. Мне почудилась в ней тонкость понимания, талантливость, и видно было, что тема захватила ее.

Но вот диссертация защищена и одобрена. Читаю – и не верю глазам:

“Необходимо ликвидировать отставание на фронте недопонимания сатиры”.

Представьте себе, например, что эта девушка еще на университетской скамье заинтересовалась поэмой Некрасова “Кому на Руси жить хорошо” и, раскрыв ученую книгу, прочитала в ней вот такие слова:

“Творческая обработка образа дворового идет по линии усиления показа трагизма его судьбы. ”

И что это за надоедливый “показ”, без которого, кажется, не обходится ни один литературоведческий труд? “Показ трагизма”, “показ этого крестьянина”, “показ народной неприязни”, “показ ситуации” и даже “показ этой супружеской четы”.)

Нужно быть безнадежно глухим к языку и не слышать того, что ты пишешь, чтобы создать эту чудовищно-косноязычную фразу. Дальше девушка читает о том, что:

“Островский проводит линию отрицания и обличения”,

“идет по линии расширения портрета за счет внесения сюда. ”

Да и не может она думать иначе. Ведь чем больше подобных оборотов и слов она внесет в свои зачетные работы на любую историко-литературную тему, тем больше одобрений получит она от тех, кто руководит ее умственной жизнью. Потому что и сами руководители в той или иной степени питают пристрастие к этому псевдонаучному слогу и употребляют его даже тогда, когда он приводит к полнейшей бессмыслице.

Вот, например, каким слогом пишут методисты, руководящие работой педагогов:

“Мы убедились, что знания (чего?) динамики (чего?) образа (кого?) Андрея Волконского (кого?) учащихся (чего?) экспериментального класса оказались. ” и т.д. [22].

Прочтите эту нескладицу вслух, и вы увидите, что, помимо всего, она вопиюще безграмотна, ибо слово учащихся поставлено не там и не в том падеже.

Если бы я был учителем и какой-нибудь школьник десятого класса подал мне свое сочинение, написанное таким отвратительным слогом, я был бы вынужден поставить ему единицу.

Между тем это пишет не ученик, это пишег ученый, и не где-нибудь, а в “Известиях Академии педагогических наук РСФСР”, и цель его статьи- внушить педагогам-словесникам, как они должны учить учеников наилучшему обращению со словом.

Оказывается, этому профессиональному словеснику все еще осталось неведомо правило, запрещающее такие длинные цепи родительных.

С творительным канцелярского стиля дело обстоит еще хуже. Казалось бы, как не вспомнить те yасмешки над этим творительным, которые так часто встречаются у старых писателей.

“Дело о влетении и разбитии стекол вороною . ”

“Дело. об изгрызении плана оного мышами. ”

“Объявить вдове Вониной, что в неприлеплении ею шестидесятикопеечной марки. ” и т. д. (IV, 240).

“Особенности изображения Л.Н. Толстым человека. ”

“Полное представление (!) ими портрета”.

“Овладение ребенком родным языком”.

“Симптом овладения ребенком языковой действительностью” [23].

“О недопущении жильцами загрязнения лестницы кошками”.

“показ Пушкиным”, “изображение Толстым”.

“Овладение школьниками прочными навыками” (. ) [24].

– Картина написана масл ом художник ом .

– Герой награжден орден ом правительств ом .

– Он назначен министр ом директор ом [25].

И все это зря, без надобности, ибо каждый, кто берет в руки перо, как бы заключает молчаливое соглашение с читателями, что в своих писаниях он будет “отмечать” только то, что считает необходимым “отметить”. Иначе и Пушкину пришлось бы писать:

Надо отметить, что в синем небе звезды блещут,
Необходимо сказать, что в синем море волны хлещут,
Следует особо остановиться на том, что туча по небу идет,
Приходится указать, что бочка по морю плывет.

Охотно допускаю, что в официальных речах такие обороты бывают уместны, да и то далеко не всегда. Но каким нужно быть рабом канцелярской эстетики, чтобы услаждать себя ими в крохотной статейке, повторяя чуть ли не в каждом абзаце, на пространстве трех с половиной страничек: “необходимо остановиться”, “.необходимо признать”. Человек поучает других хорошему литературному стилю и не видит, что его собственный стиль анекдотически плох. Чего стоит одно это “остановиться на”, повторяемое, как узор на обоях. Теперь этот узор в большом ходу.

“остановлюсь на успеваемости”,

“остановлюсь на недостатках”,

и на чем только не приходится останавливаться кое-кому из тех, кто не дорожит русским словом!” – меланхолически замечает современный лингвист Б.Н. Головин.

Так же канцеляризировалось слово вопрос: “тут, – говорит тот же автор, –

и “поднять вопрос” (да еще “на должный уровень” и “на должную высоту”!).

Головин говорит об ораторской речи, но кто же не знает, что все эти формы проникли и в радиопередачи, и в учебники русской словесности, и даже в статьи об искусстве.

Так же дороги подобным приверженцам канцелярского слога словосочетания: “с позиций”, “в деле”, “в части”, “в силу”, “при наличии”, “дается”, “имеется” и т. д.

“Упадочнические настроения имеются у многих буржуазных поэтов”.

“В первоначальном наброске имелась радужная картина косьбы”.

“Мужик в этой поэме Некрасова дается человеком пожилым”.

“Фадеевым в его романе даются образы советской молодежи”.

“У Пушкина Онегин дается большим повесой”.

“С позиций писателя, проводившего линию отрицания и обличения”.

“В силу слабости его мировоззрения”.

“Журнал предполагает расширить свою тематику за счет более полного освещения вопросов советского государственного строительства” – такое объявление напечатал в 1960 году один сугубо серьезный ученый журнал [28].

Для всякого, кто понимает по-русски, это значит, что журнал вознамерился наотрез отказаться от полного освещения одного из наиболее насущных вопросов нашей общественной жизни. Ведь если первое дается за счет чего-то второго, это значит, что второе либо сокращено, либо вовсе отсутствует. Между тем ученый журнал и не думал хвалиться перед своими подписчиками, что он сузит, сократит или даже вовсе выбросит одну из самых животрепещущих тем современности! Он, очевидно, хотел выразить прямо противоположную мысль. Но его подвело, как и многих других, слепое пристрастие к канцелярскому слогу.

“Линия отсутствия”, “фронт недопонимания”, “полоса застоя”, “показ Пушкиным”, “показ Достоевским”, “поскольку”, “задание”, “за счет” и пр. Мудрено ли, что, когда студентка кончает свой вуз и выходит на литературное поприще, у нее до того притупляется слух к языку, что она начинает создавать вот такие шедевры чиновничьей речи:

“Развивая свое творческое задание (?), Некрасов в отличие (?) от Бартенева дает (?) великого поэта (так и сказано: “дает великого поэта”. – К.Ч. ) и здесь, в окружении сказочного ночного пейзажа, работаю щим (так и сказано: “дает поэта работающим”. – К.Ч. ) и сосредоточенно думаю щим, имею щим сложную волнующую жизнь (так и сказано: “имеющим жизнь”. – К.Ч. ) , как-то соотносящуюся с жизнью народа – не случайно так выпукло и рельефно, сразу же за раскрытием только что названной особенности образа Пушкина, воспроизводится Некрасовым татарская легенда о трогательной дружбе русского поэта со свободной певческой (. ) птичкой-соловьем” [29].

Мало найдется охотников продираться через густой и колючий бурьян мертвых, затасканных фраз, словно списанных из какой-нибудь чиновничьей ведомости. Люди пишут о величайших художниках, о красоте и силе их поэтической речи и даже не догадаются предъявить к своей собственной речи хоть какие-нибудь, хоть самые минимальные требования. Как может человек услышать речь поэта, если он не слышит даже своей собственной речи и выкамаривает вот такие периоды:

“Совершенно несомненно, что и с точки зрения реакционной периодики, и с точки зрения титулованных охранителей, и с точки зрения передового читателя 40-х годов, словом, и с точки зрения врагов, и с точки зрения друзей. ” и т. д. и т. д.

И кто из нас не знает редакторов, которым всякие канцеляризмы эстетически милы.

В предисловии к одной своей книге я позволил себе сказать: “Эта книга. ” Редактор зачеркнул и написал: “Настоящая книга. ”

И когда я возразил против этой поправки, он сию же минуту предложил мне другую: “Данная книга. ”

И мне вспомнилось в тысячный раз гневное восклицание Чехова:

“Какая гадость чиновничий язык. «Исходя из положения», «с одной стороны. », «с другой стороны», и все это без всякой надобности. «Тем не менее», «по мере того» чиновники сочинили. Я читаю и отплевываюсь. Неясно, холодно и неизящно: пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит”.

“Показ Пушкиным поимки рыбаком золотой рыбки, обещавшей при условии (!) ее отпуска в море значительный (!) откуп, не использованный вначале стариком, имеет важное значение (!). Повторная встреча (!) с рыбкой, посвященная вопросу (!) о новом корыте. ”

Когда Паперный сочинял “поимку рыбаком” и “отпуск в море”, ему и в голову яе приходило, чтэ для педагогов написана ученая книга, где о том же стихотворении Пушкина говорится вот такими словами:

“. в “Сказке о рыбаке и рыбке” А.С. Пушкин, рисуя нарастающее чувство гнева “синего моря” против “вздурившейся” старухи в форме вводных предложений. ”. “При второй “заявке” старухи. ”, “С ростом аппетита “проклятой бабы” растет реакция синего моря”.

Но это еще не все. Главная беда заключается в том, что канцелярская речь по своей ядовитой природе склонна отравлять и губить самые живые слова. Как бы ни было изящно, поэтично и выразительно слово, чуть только войдет оно в состав этой речи, оно совершенно утрачивает свой первоначальный человеческий смысл и превращается в нудный шаблон.

Мы только что видели: даже слово борьба. едва оно сделалось примелькавшимся словом, употребляемым буквально на каждом шагу, утратило первоначальную свою динамичность, и им стали пользоваться как дешевым шаблоном даже те, кто уклоняется от всякой борьбы.

Так же канцеляризировалось слово протест- конечно, не везде, не для всех, но, во всяком случае, для множества школьников, которые уже давно заприметили, что без этого слова немыслимо ни одно из школьных сочинений.

– Ничего, не впервые, изловчусь как-нибудь! – сказал мне десятиклассник, признавшийся, что совсем не читал Гончарова, о котором ему завтра предстоит написать сочинение. – Главное, чтоб было побольше протестов. Я так и напишу непременно: “Гончаров в своих романах протестовал против. ” Уж я придумаю против чего.

Любое слово, даже, казалось бы, самое ценное, и то рискует превратиться в истертый шаблон, не вызывающий ни малейших эмоций, если его станут применять слишком часто и притом механически.

Это произошло, например, с такими словами, как яркий и ярко.

Я знаю учебник по литературе для девятого класса, где говорится, что такой-то писатель дает такие-то “яркие образы”, а такой-то “ярко отражает такую-то психику”, а у такого-то “ ярко обрисован такой-то характер” и “ярко выявлены такие-то черты”, а такой-то “ярко показал”, а такой-то и сам по себе есть “яркий выразитель” чего-то.

Мудрено ли, что уже на пятой странице эта “яркость” начинает ощущаться как “тусклость”, а на шестой окончательно гаснет, и мы остаемся во тьме, ибо кто же не почувствует, что за этим механически повторяющимся стертым клише скрывается равнодушие ленивых умов, даже не пытающихся сказать о замечательных русских писателях свое собственное, свежее, от сердца идущее слово.

Боже меня сохрани восставать против слова “яркий”! Это чудесное, яркое слово. Но даже оно умирает, когда становится примелькавшимся термином под пером у равнодушных писак.

Такому же омертвению подверглось у них, например, слово волнующий, ибо стало уже закоренелой привычкой повторять это слово на десятках страниц: “таков этот волнующий образ”, “таков этот волнующий гимн природе”, “волнующий показ его ‘несчастий”. От механического повторения и этот отличный эпитет в конце концов перестает ощущаться.

Таким же омертвелым эпитетом стало, например, очень неплохое слово сочный: “ сочный язык”, “сочный образ”, “фантастическое у Некрасова так сочно”, “Погорельский сочно передавал быт и нравы. ”, и глядишь: через две-три страницы даже слово сочный засохло.

Рецензент “Нового мира” А. Липелес, сурово осудив тот бездушный жаргон, на котором написана одна из подобных литературоведческих книг, приходит к заключению, что такие книги “убивают всякий интерес к своему предмету” [30].

Боюсь, что дело обстоит гораздо хуже. Потерять интерес – полбеды. Несчастье заключается в том, что эти книги нередко внушают читателям ненависть к тому, что они хотят восхвалять. Так как ничего, кроме злой тоски, не может вызвать литературоведческий опус, в котором из страницы в страницу мелькают такие слова:

“писатель без прикрас показал”,

“Фадеев показал”, и еще раз “Фадеев показал”,

“Это панорама, показывающая”,

“В «Брусках» ярко показан” и т. д., и т. д., и т. д.

“(Автор) в своих заметках раскрыл. ”,

“Образ Бугрова. раскрыт Горьким. ”

“Васса Железнова изображена как сгусток энергии.

“Степан Кутузов выглядит (?) сгустком энергии” [31].

“В образе Олега Кошевого показан. Автор показал наших советских людей. Однако в первом издании была недостаточно ярко показана. Теперь в романе показана. .. Фадеев глубоко раскрыл. Он показал типичные черты. Фадеев с большой теплотой показывает. ” и так дальше, и так дальше.

И вот сочинение отличницы Мины Л-ской о “Поднятой целине”, тоже оцененное пятеркой.

“М. Шолохов отлично показал. Он показал нам, как. Писатель отлично показал нам классовую борьбу. Он показал нам столкновение лицом к лицу. М. Шолохов в особенности хорошо показал нам казаков, которые. Автор при помощи этого образа указывает, что. Книга показала нам, как, преодолевая все препятствия. ” и т. д. и т. д.

Да и все прочие слова – до чего они скудны! Словно исчез, позабылся весь русский язык с его великолепным богатством разнообразнейших слов, и уцелели только два-три десятка стандартных словечек и фраз, которые и комбинируются школьниками, нередко при поддержке учителя.

В такой же шаблон превратилась и другая литературная формула: “сложный и противоречивый путь”. Если биографу какого-нибудь большого писателя почему-либо нравятся его позднейшие вещи и не нравятся ранние, биограф непременно напишет, что этот писатель “проделал сложный и противоречивый путь”. Идет ли речь о Роберте Фросте, или о Томасе Манне, или об Уолте Уитмене, или об Александре Блоке, или об Илье Эренбурге, или о Валерии Брюсове, или об Иване Шмелеве, или о Викторе Шкловском, можно предсказать, не боясь ошибки, что на первой же странице вы непременно найдете эту убогую формулу, словно фиолетовый штамп, поставленный милицией в паспорте: сложный и противоречивый путь [32].

Повторяю: я не настолько безумен, чтобы восставать против этих словосочетаний и слов. Каждое из них вполне законно и правильно, и почему же не воспользоваться ими при случае? Но горе, если в своей массе, в своей совокупности они определяют собою стиль многих книг и статей, являются, так сказать, доминантами этого литературного стиля! Горе, если признаком научности исследований о том или ином из великих художников слова будет этот якобы научный, а на самом деле канцелярский жаргон, весь насыщенный шаблонными словами. Не отпугиваем ли мы читателей от наших книг и статей именно этим казенным жаргоном?

Ведь литературоведение не только наука, но в значительной мере искусство. Главное в этом искусстве – язык, щедрый, изощренный и гибкий. И чтобы дать литературный портрет того или иного писателя, дать характеристику его творческой личности – будет ли это Герцен, Грибоедов, Крылов или Александр Твардовский – требуется богатейшая лексика, изобилующая разнообразными красками. Здесь с такими словечками, как “яркий”, “волнующий”, “сочный” (если даже прибавить к ним “показал” и “раскрыл”), далеко не уедешь. Не помогут тебе и такие трафаретики, как: “с исключительной силой”, “с исключительной любовью”, “с исключительной смелостью”.

Здесь стандартная фразеология особенно немощна, потому что на страницах твоей статьи или книги придется же тебе процитировать того гениального мастера, о котором ты пишешь, и контраст между его обаятельным стилем и стилем твоих штампованных, казенных сентенций покажется читателю особенно разительным.

Повторяю: если бы школы и вузы поставили себе специальную цель-отвадить учащихся от нашей бессмертной и мудрой словесности, они не могли бы достичь этой цели более верными и надежными средствами.

А язык наших радиопередач, раздающийся изо дня в день во всех поселках, деревнях, городах! *

* Молодому читателю напомним, что Корней Иванович писал о языке радиопередач 50-60-ых годов ХХ века, когда суконный язык дикторского текста контрастировал с замечательными делами современников. Судите сами, согласуется ли стиль нынешних радио и телевидения с нормой жизни большинства окружающих вас людей. – V.V.

“Я много думала над тем, откуда берется эта тяга к штампу, советовалась с другими учителями и в конце концов пришла к выводу: говорят и пишут унылыми, казенными словами именно те дети, которые чаще других слушают радио, смотрят телевизионные передачи.

Сегодня, например, я шестой раз слышу по радио такие слова: «Трудовыми успехами встречают знаменательную дату труженики района» (области, города, фабрики, завода, колхоза). Здесь что ни слово, то штамп. Слушаешь такое, и труженики, о которых говорит диктор, начинают казаться какими-то механическими фигурами, превращаются в безликую толпу статистов. А ведь речь идет о разных – и прекрасных – людях, о разных – и прекрасных – делах!

Почему в газетных статьях и радиопередачах Николай Мамай становится похожим на Валентину Гаганову, а она, в свою очередь, на Терентия Мальцева, как будто это штампованные детали, а не люди, каждый из которых – неповторимое чудо?!

Штамп так прочно вошел в наш язык, что мы перестаем его замечать-вот в чем самая большая беда. Случилось так, что однажды ко мне один за другим пришли три моих бывших однокурсника – теперь все они журналисты – и каждый попросил напечатать на машинке его небольшую статью. Они писали не об одном и том же: один – о моряках, другой – о практике студентов, третий- о рыбачьей артели. Но все три статьи начинались одинаково:

«Сурово плещут свинцовые волны Балтийского моря. »

Казалось бы, что здесь плохого? Все на месте, никаких нарушений грамматики, даже «художественно». Но ведь этими словами начинались уже десять, двадцать, сорок статей, так или иначе связанных с морем!

Если профессиональный журналист не замечает, что он пишет штампами, то чего можно требовать от стенгазет? И вот оказывается, что в школе, в поликлинике, на фабрике, в универмаге висят стенгазеты с совершенно одинаковыми статьями, написанными «как полагается», то есть штампами.

Каждый, кому приходилось читать те сотни читательских писем, которые ежедневно приходят в редакции газет и журналов, знает, как трудно бывает добраться до смысла многих писем, понять, что хотел сказать автор, – таким чудовищным канцелярским языком пишут люди. А ведь говорят они иначе! Но когда принимаются писать в газету да еще о чем-то очень важном в их жизни, то стараются приблизить свой язык к тому, какой они привыкли видеть на страницах печатного органа” [33].

– Пожалуйста, говорите по-своему, своим языком. Избегайте трафаретов, как заразы. Ибо словесный трафарет есть убийство души, он превращает человека в машину, заменяет его мозги – кибернетикой. А если у школьников из-за канцелярской фразеологии, все еще процветающей во многих классах, мозги уже слишком засорены всевозможными “линиями показа”, “яркими раскрытиями образов”, научите их преодолеть этот вздор, замутивший их мысли и чувства.

Правда, это дело нелегкое, и надеяться на быстрый успех невозможно.

“Однажды, – рассказывает та же учительница, – я устроила на уроке литературы нечто вроде старой игры – “барыня прислала туалет”. Только вместо запрещенных в этой игре слов мы договорились обходиться в рассказе о литературном произведении без “типичного представителя”, “образа”, “является” и т. д. Один за другим выходили к доске нормальные, умные юноши и девушки и, споткнувшись на первой же фразе, под общий хохот возвращались на место. Я видела: ребятам не только смешно, но и стыдно. Они искренне хотят найти какие-то другие, точные и сильные, свои собственные слова, но у них ничего не получается.

Сколько сил и времени нужно потратить учителю, чтобы преодолеть эту инерцию штампа, уже воспитанную в ученике – не только в старшекласснике-в семилетнем!”

Мне случалось бывать на уроках, где автоматизм речи доведен до предела: ни одного свежего, живокровного, небанального слова. И я с огорчением видел, что есть еще у нас учителя, которые сплошь и рядом питаются только шаблонами – и не могут не питать ими учащихся. Между тем автоматизм баюкает, усыпляет сознание. Что же удивительного, что с теми именами, которые украсили всю нашу жизнь, с именами Пушкина, Гоголя, Герцена, Толстого, Достоевского, Чехова, у множества школьников связана беспросветная скука? Эти величайшие гении русской земли кажутся им нудными, глубоко неинтересными личностями, которые только затем и существовали на свете, чтобы учебники могли плести вокруг них унылую свою канитель, состоящую из затасканных слов. Нужно было сильно стараться, чтобы впечатлительных, пытливых советских подростков отвадить от “Ревизора” и “Медного всадника”, но чего не сделает рутина чиновничьей речи! В том и заключается ее “страшная сила”, что она убивает решительно все, в чем есть задушевность, человечность, поэзия.

Никогда не забуду тот горестный случай, который мне довелось наблюдать.

Старик привел в детскую библиотеку четырнадцатилетнего внука и в разговоре со мною посетовал, что тот питает слишком большое пристрастие к приключенческой литературе о шпионах.

Внук гневно взметнул на него свои черные красивые глаза:

– А ты что думаешь, я тебе Пушкина читать буду!

Я рассказал об этом случае в газете и получил от одной учительницы такое письмо, в котором слышится слишком уж горькое чувство.

“. Нельзя, – говорится в письме, – больше ни одного года терпеть существующий у нас стиль преподавания русской литературы. Если бы вы почитали сочинения выпускников – не одно, а в массе! Страшно становится: “образы”, “представители”, “проходят красной нитью”, “гневный протест” и т. д. А поговоришь с человеком, он и произведения, оказывается, не читал, о котором только что так бойко отзывался.

Не вредит ли навязчивое, слишком усердное толкование, пресловутое “анализирование” русских стихов, рассказов, поэм, повестей? Не полезнее ли для ребят просто побольше их читать, может быть, с помощью умного старшего друга?

Получается, что между Пушкиным и четырнадцатилетним мальчуганом стоит какой-то страшно тусклый и бездушный посредник, взявший на себя роль переводчика. Почему мы не доверяем поэтам, художникам слова? Ведь художественное произведение тем и замечательно, что доводит какую-то идею до глубин нашего сознания. Кто лучше Льва Толстого скажет мне то, что он “хотел сказать”? Учителя очень часто обращаются к ученикам с общей формулой: “писатель своим произведением (или этими словами) хотел сказать. ” Хотел да не мог: не хватило, стало быть, ума и таланта. А вот учебник сейчас вам все растолкует.

Слишком далеко зашел в школе отрыв “литературы” от текстов, от самой литературы. Дети, подростки, юноши, по-моему, должны прежде всего знать стихи Пушкина, а уж во вторую очередь – о стихах Пушкина”.

Непосредственное, прямое, эмоциональное восприятие того или иного произведения поэзии должно предшествовать всяким учительским мудрованиям над ним.

“Я бы очень хотел, – сказал Александр Твардовский в своей замечательной речи на Всероссийском съезде учителей, – я бы очень хотел, чтобы наши школьники, читая роман или повесть, не “анализировали” бы их с карандашом в руках, а отдавались бы процессу чтения, как процессу радостного общения с книгой ” [34].

Что же касается того анализа, о котором иронически упоминает Твардовский,-кому же неведомо, что во многих случаях этот анализ представляет собой чистейшую фикцию!

Ведь в учебнике наперед декретировано, что школьнику полагается думать о Лермонтове, и что – о Маяковском, и что – о Некрасове. Зазубри все эти готовые формулы, и ты будешь освобожден от нелегкой обязанности самостоятельно мыслить. Весь производимый тобою “анализ” сведется к механическому повторению вызубренного.

Как и всякая схоластика, эта преподаваемая в школах “словесность” догматична по самому своему существу. Между тем именно теперь, когда весь педагогический процесс совершается под лозунгом приближения школы к жизни, особенно дикими кажутся мне эти догматичные методы изучения одной из самых жизненных и жизнелюбивых литератур человечества, вся сила которой в ее органическом слиянии с действительностью.

Поэтому так радуют дружные требования передовых педагогов, настаивающих, чтобы этой унылой догматике был положен конец. Их требования достаточно громко звучат на страницах журнала “Литература в школе” (кстати сказать, очень живого и дельного).

Вот что пишет, например, в этом журнале учительница Ф.Красухина (Кострома) о преподавании словесности:

“Так как мы имеем дело с искусством, то необходимо, чтобы оно взволновало учащихся, чтобы они восприняли его раньше всего сердцем, а потом уж головой. ” [35].

“Чтобы приготовить учащихся к жизни и практической деятельности, нужно научить их самостоятельности суждений” [36].

“Признавая необходимость борьбы со схематизмом, догматикой, вульгарным социологизмом в методике и практике школьного преподавания литературы, участники совещания считают, что изучение произведений должно углублять непосредственно эмоциональное восприятие” [37].

Учительница К.Р. Лапина (г. Нижний Тагил) говорит:

“Школа раньше всего должна научить излагать свое, а не чужое. Вот почему нужны сочинения творческие” [38] .

“Сочинения на аттестат зрелости должны быть подлинно творческими” [39].

Известный московский педагог С.Л. Айзерман так и озаглавил свою статью – “Творческие работы учащихся”. В ней он требует, чтобы в этих работах дети высказывали “ свои, а не книжные мысли”. Нужно, пишет он, чтобы “ничто не сковывало творческую инициативу (детей), не ограничивало ее рамками каких-либо лексических или грамматических требований”. Статья заканчивается такими словами:

“Открывать глаза и окрылять сознание – вот задача всех школьных уроков, и язык должен служить этим задачам в максимальной степени”, – это было написано М.А. Рыбниковой два десятилетия назад, но, к сожалению, и до сих пор работа над языком не осознана нами как работа воспи тательная. А пора, давно пора это сделать. Голос общественности, звучащий со страниц газет и журналов, лишний раз об этом напоминает” [40].

“Я-то знаю, какие учителя литературы выходят из наших вузов. Видела их в действии. После урока одной учительницы о “Евгении Онегине” месяц не могла опомниться: хотелось куда-то бежать, кричать: “Люди, что вы делаете?! Остановитесь!”

Лучше совсем не преподавать литературу, чем так ее преподавать (как, например, эта учительница). Но учительница только послушно и в меру своих способностей “осуществляла” методическую разработку.

Литература, как известно, воспитывает. При современном стиле и мастерстве ее преподавания – во многих случаях – она воспитывает пустомель, фразеров, а порой и ханжей, формалистов, начетчиков, бюрократов. Девушка с ясным взглядом достает из чулка шпаргалку на тему «Хочу быть похожей на Павку Корчагина», а другая списывает у соседки: «Мой любимый литературный герой».

Во всяком случае, нельзя сомневаться, что на язык молодежи принятый стиль изучения литературы оказывает дурное влияние. Отвлеченная лексика учебников, сложные синтаксические конструкции часто не находят опоры в речи 15-16-летних подростков: они начинают пользоваться ими, не понимая. Переносное употребление, предвосхищая буквальное, не обогащает речи, а только засоряет ее.

Оттого-то так часто случается, что родной язык и родная литература для молодого человека порой труднее высшей математики, а сочинения при поступлении в вуз – какое-то пугало”.

Около года назад пришел в библиотеку молодой человек лет шестнадцати и попросил деловито:

– Не можете ли вы подобрать для меня материал: “За что я люблю Тургенева?”

– Какой тут материал? – сказал я. – Это дело вашего личного вкуса. Не спрашиваете же вы у меня материалов для объяснения вашей любви. ну, хотя бы к футболу.

– Так ведь футбол я люблю в самом деле, а Тургенева.

Вот до чего довели наших талантливых школьников те далекие от жизни схоластические методы преподавания словесности, которые, как мы видим, горячо ненавистны лучшим учителям и учащимся. Теперь их осудила вся общественность, и – я верю – возврата к ним нет и не будет *.

* Сцена, виденная в 1998 г. На крыльце гимназии семиклассницы, поступающие в “гумкласс”, обсуждают коронный вопрос: “Твой любимый поэт:”. Одна робко сказала – Маяковский. Остальные захохотали: “Ты что, дура? Его ж не репрессировали. Только Мандельштам, или там Ахматова”. – V.V.

Пусть мутный и тусклый жаргон станет табу для всех педагогов-словесников. Пусть они попытаются говорить с учениками о великих литературных явлениях образным, живым языком. Ведь недаром же сказал Чехов, что “учитель должен быть артист, художник, горячо влюбленный в свое дело”. Канцеляристы же, строчащие реляции о вдохновенных художниках слова, должны быть уволены по сокращению штатов и пусть занимаются другими профессиями.

Никому не уступлю я своей многолетней любви к педагогам. Если неграмотная старая Русь в такие сказочно короткие сроки сделалась страной всеобщей грамотности, здесь бессмертная заслуга советских учителей и учительниц. Их тяжкий и такой ответственный труд требует от них неослабного, непрерывного творчества, постоянного напряжения всех сил.

К сожалению, требования, которые еще так недавно предъявлялись к ним школьной программой, не давали развернуться их талантам. От живой жизни она нередко уводила их в область отвлеченной схоластики.

Теперь этой схоластике приходит конец. После опубликования Закона об укреплении связи школы с жизнью прежние методы преподавания словесности стали немыслимы.

“Я думаю, – сказал на Всероссийском съезде учителей Александр Твардовский, – я даже убежден, что именно эта перестройка (всей системы школьного дела. – К.Ч. ), решительно, по-революционному ломающая то, что окостенело, одеревенело, не соответствует нынешнему дню, так же решительно отметет то порочное в практике преподавания литературы, о котором столько уже толкуют наша печать и общественность и в оценке чего сходятся и учащиеся, и родители, и сами учащие” [41].

Поэт оптимистически верит, что эта система уже отодвинута в прошлое.

“. Все то, – говорит он,-что мы называем догматической, формалистической, схоластической и иной манерой преподавания литературы, все это относится к прежнему дореформенному периоду школы”.

В эту борьбу попытался включиться и я. Скромная задача настоящей главы-обнаружить один из очень многих изъянов дореформенной школы, который, как мне кажется, до сих пор оставался в тени.

Я убежден, что изучение русской литературы станет лишь тогда живым и творческим, если из школьного обихода будет самым решительным образом изгнан оторванный от жизни штампованный, стандартный жаргон, свидетельствующий о худосочной, обескровленной мысли. Против этого жаргона я и восстаю в своей книжке, убежденный в самом сердечном сочувствии педагогов-словесников.

Ибо каждый, кому дорого духовное развитие наших детей, обязан, насколько у него хватит умения и сил, способствовать скорейшему преодолению гнилого и затхлого, ради нового – живого и творческого.

1. П. И. Горбунов, Деловые бумаги. М., стр. 7, 8, 13, 21, 25.

2. В. Г. Костомаров, Культура речи и стиль. М., 1960, стр. 27.

3. Хотя, конечно, не мешало бы упростить до предела и нашу официальную речь. Зачем писать: “будучи болен, я не не мог пойти в школу”, если гораздо естественнее и проще сказать: “я заболел и не мог пойти”, или: “из-за болезни я не пошел в школу”, или: “тогда-то я болел и не мог” и т. д. (См. А. В. Миртов, Говори правильно. Горький, 1961, стр. 30).

4. В. Г. Костомаров, Культура речи и стиль. М., I960, стр. 24-25.

5. Корней Чуковский, Высокое искусство. М., 1941, стр. 62-63.

6. П. Нилин, Опасность не там. “Новый мир”, 1958, № 4.

8. Вит. Бианки, Мысли вслух. “Звезда”, 1955, № 7, стр. 136.

9. Ф.М. Достоевский, Полн. собр. соч., т. XIII, стр. 74.

10. Константин Паустовский, Живое и мертвое слово, “Известия” от 30 декабря 1960 года.

11. Н. Долинина, Маскарад слов. “Известия” от 29 ноября 1960 года.

12. Отсюда то “забвение этимологии слов”, без которого, как указывает проф. Л. А. Булаховский, жизнь языка невозможна. (См. его книгу “Введение в языкознание”, ч. II. М,. 1954, стр. 24 и след.)

13. И. Ильф, Е. Петров. Дневная гостиница. Из книги “Фельетоны и рассказы”. М., 1957.

14. Александр Морозов, Заметки о языке. “Звезда”, 1954, № 11, стр. 143.

15. В. И. Ленин, Соч., т. 7, стр. 91, т. 18, стр. 361.

16. Там же, т. 12, стр. 155-156.

18. См. статью Б. В. Яковлева “Классики марксизма-ленинизма о языке и стиле” в сб. “Язык газеты”.

19. В. И. Ленин, Соч., т. 5, стр. 211-212.

20. Язык газеты”. М.-Л., 1941, стр. 55-56.

21. Л. Кассиль, Слова-калеки и слова-дистрофики. “Новый мир”, 1958, № 4.

22. М. А. Беляев, Опыт экспериментального изучения образа Андрея Волконского. “Известия Академии педагогических наук РСФСР”, вып. 109, 1959, стр. 153-154.

23. Д. Б. Эльконин. Развитие речи в дошкольном возрасте, 1958, стр. 62 и 63.

24. “Русский язык в школе”, 1953, № 4.

25. Б. Н. Головин, О культуре русской речи. Вологда, 1956, стр. 96. См. также обычные газетные формулы: “злоупотребление тов. Прудкиным своим служебным положением” и т. д.

26. “Русский язык в школе”, 1953, № 4.

27. Б. Н. Головин, О культуре русской речи. Вологда, 1956, стр. 44-45.

28. Печатное обращение к читателям журнала “Советское государство и право” (в конце 1960 года).

29. К истории создания образа Пушкина в поэме Некрасова “Русские женщины”. “Ученые записки Ивановского педагогического института”, т. VI, стр. 112. Некоторые примеры я заимствую из учебников, относящихся к началу 50-х годов, но ведь поколение, которое действует ныне во всех сферах общественной жизни (в том числе и педагоги), формировалось именно теми учебниками.

30. “Новый мир», 1961, № 5, стр. 257.

31. А. Турков, Раскрыл. показал. // “Вопросы литературы”, 1960, № 5, стр. 62-65.

32. В последнее время к этим словесным стандартам присоединилась формула: “в целях художественной выразительности”: “Гоголь в целях художественной выразительности. ”, “Короленко в целях художественной выразительности. ”, “Шишков в целях художественной выразительности. ”

33. Н. Долинина, Маскарад слов. Статья в “Известиях” от 29 ноября 1960 года.

34. Александр Твардовский, Статьи и заметки о литературе. М., 1961, стр. 210. (Подчеркнуто мною. – К.Ч. )

35. “Литература в школе”, 1961, № 3, стр. 53.

37. “Литература в школе”, 1961, № 4, стр. 65-66.

40. “Русский язык в школе”, 1961, № 3, стр. 65-70.

41. Александр Твардовский, “Преподавание литературы – творческое дело” в книге “Статьи и заметки о литературе”. М., 1961, стр. 212.

Источник статьи: http://vivovoco.astronet.ru/VV/BOOKS/LANG/LANG_6.HTM

Читайте также:  Как пишется потому что с запятой или нет
Adblock
detector